Чувство вины после измены: почему оно не проходит

Вина пришла раньше поступка

В работе «Некоторые типы характеров из психоаналитической практики» (1916) вывод по этим случаям сформулирован без смягчений. «Поступки эти были совершены прежде всего потому, что это были недозволенные поступки, и потому, что выполнение их давало их виновнику известное душевное облегчение».

Механизм описан следом. «Какое-то чувство вины давило его, происхождение этого чувства было неизвестно, это причиняло страдания; после того как он совершил какой-нибудь проступок, давление оказывалось смягченным. Теперь чувство вины, по крайней мере, было как-то пристроено».

И вывод целиком: «Я должен утверждать, как бы парадоксально это ни звучало, что чувство вины существовало до проступка, что оно возникло не из него, а, наоборот, проступок обусловливался этим чувством». Людей этого склада автор называет преступниками вследствие сознания вины.

Границы своего наблюдения он ставит сам, и их стоит назвать сразу. Речь о ряде случаев его практики, а не обо всех людях и не обо всех проступках. Вопрос о том, насколько часто такая причинность работает в преступлениях вообще, там прямо назван выходящим за пределы психоаналитической работы. И никакой отмены ответственности отсюда не следует: откуда бы ни взялась вина, поступок остаётся поступком.

Там же приводится наблюдение попроще, из детской: дети «начинают „дурно“ вести себя, чтобы провоцировать наказание, а после кары становятся спокойны и довольны». Пока вина безымянная, она невыносима. Получив повод и наказание, она делается терпимой — теперь понятно, за что.

Чувство вины после измены не слушается инструкции

Измена в этот ряд не входила: ни о каких кражах и поджогах речь не шла. Но устройство чувства от повода не зависит, и то, что описано выше, объясняет самое непонятное в вине изменившего — почему она не слушается никаких мер.

Мер этих, впрочем, немного. Про того, кому изменили, пишут подробно и часто — бесконечные расспросы о подробностях разобраны отдельно. Про второго обычно находится несколько абзацев в жанре инструкции: найдите поддержку, простите себя, исправьте что можно. Порядок разумный, и он работает — но не во всех случаях, и вот в каких не работает.

Человек признался, был прощён, отношения выправились, а давит по-прежнему. Или отношения кончились давно, новый брак идёт седьмой год, а то, что было, всплывает раз в месяц с прежней резкостью. Или тяжесть не соразмерна событию: случившееся было коротким и почти случайным, а весит так, будто разрушен город.

Несоразмерность тут главная примета. Когда чувство держится ровно столько, сколько весит поступок, вопроса нет. Если оно весит заметно больше и не слабеет от того, что виновник во всём признался и всё возможное исправил, значит, питается оно не только поступком.

Все три шага адресованы поступку. Если вина держится не на нём, работа с поступком её и не снимет — сколько ни признавайся, сколько ни исправляй. А у многих людей уборка так и не заканчивается, и тогда к вине добавляется второй слой: стыдно ещё и за то, что проверенный порядок не помог.

Бывает и так, что дело вообще уже не в совести, и это надо назвать сразу. Если после случившегося сон не возвращается неделями, уходит вес, а по утрам приходит мысль, что жить незачем, — здесь первым идёт врач-психиатр, не откладывая; обследование разговорной работой не заменяется. Тяжёлое чувство вины входит в картину состояний, которые лечит медицина. Сама же разговорная работа, как она устроена в отношениях, описана отдельно: она идёт рядом с лечением, а не вместо него.

Измена там, где всё только что наладилось

Если вина старше поступка, то у неё должно быть видно и другое следствие — она должна как-то выбирать момент. В той же работе разобран класс случаев, где момент виден хорошо. Эти люди заболевают не тогда, когда им чего-то не хватает, а ровно в тот момент, когда сбывается давнее желание. Сказано об этом так: «люди заболевают иногда как раз в тот момент, когда в их жизни исполняется какое-нибудь давнее и глубоко обоснованное желание», и выглядит это, «как будто они были бы не в силах вынести свое счастье».

Про измену мужа или жены это объясняет то, что иначе выглядит нелепицей. Она случается не в худший период, а часто в лучший: вскоре после свадьбы, после рождения ребёнка, после того как пара с трудом помирилась и всё пошло на лад. Спрашивать «чего тебе не хватало» тут бесполезно, потому что не хватало как раз ничего.

Сложить одно с другим нетрудно. Давление, у которого нет имени, заметнее всего там, где внешних поводов для тяжести не осталось. Пока в жизни есть настоящая беда, вина растворяется в ней и не видна; когда беды нет, она выходит на первый план — и поступок, дающий ей законное основание, оказывается почти облегчением. Задним числом это выглядит саботажем собственного счастья, но никакого решения испортить себе жизнь там не было.

«Прости себя» — результат, а не команда

Остаётся вопрос, что со всем этим делать, и первым обычно называют самое бесполезное. Простить себя и принять себя — это результат, а не действие, и произвести его усилием нельзя, как нельзя усилием заснуть. Требовать этого от себя — верный способ добавить к прежней тяжести досаду на собственное бессилие.

Работа идёт в другую сторону — не убрать вину, а выяснить, чья она и за что. Вопрос при этом звучит непривычно для разговора об измене. Если чувство было и раньше, то когда оно появилось, на чём держалось до того, перед кем человек был в долгу задолго до всякой измены. Ответы обычно лежат далеко от нынешнего брака и не имеют отношения к партнёру. О том, как чувство вины устроено само по себе, есть отдельный разбор.

Пока источник не назван, вина будет перепривязываться к новым поводам, и следующий повод окажется не лучше прежнего. Вина, которая держится годами и не слабеет ни от признания, ни от прощения, сообщает не о том, каким человек оказался, а о том, что у неё есть своя история — длиннее и старше того вечера, за который он себя судит.