Стоит ли прощать измену мужа: почему решение не приходит

Ходовой совет: взвесить доводы и решить, прощать ли измену

Совет по теме на удивление однороден. Разборы «прощать ли измену», советы психолога и статьи в популярных журналах сходятся к одной схеме. Сначала список причин, по которым люди изменяют, потом объяснение, почему это так больно, потом таблица доводов за и против, а в конце два перечня — когда прощение возможно и когда лучше расстаться.

Два крупных разбора идут даже одинаковым набором подзаголовков — разрушенное доверие, удар по самооценке, травма, аргументы «за» и «против», — и дальше у обоих одно и то же про возврат доверия. Схема разумна на вид и построена на понятном допущении, что человеку не хватает данных. Соберите их, разложите по колонкам, и ответ проступит сам.

Оговорка нужна сразу: можно ли простить измену, статья не решает и решить не может. Она про другое, про то, почему у многих людей это взвешивание идёт месяцами и не сходится, хотя все доводы давно известны и никаких новых данных не поступает. Про то, что идёт рядом с этим вопросом, разобрано отдельно: почему расспросы о подробностях измены не заканчиваются. Разбираться в этом есть смысл хотя бы потому, что человек в такие месяцы обычно винит себя за нерешительность, и это добавляет ему тяжести ровно там, где её и без того хватает.

Кто писал такой список, тот знает, как это выглядит. Пишется список, слева причины остаться, справа причины уйти. К вечеру перевешивает одно, наутро другое, а к выходным список переписывается заново, потому что старый уже ничего не отражает.

Доводов не то что мало — их слишком много, и они разной породы. «Дети», «квартира», «мне сорок два», «я его люблю», «он повторит», «я не хочу начинать сначала», «с ним стыдно», «без него страшно». Складывать это в одну сумму нельзя, потому что общей единицы у них нет. Вопрос «стоит ли прощать измену мужа» подразумевает, что где-то есть весы, на которых любовь сравнима с квартирой, а стыд с возрастом, и таких весов не существует.

Но главная причина даже не в разнородности доводов, а в том, что считающий к вечеру уже не тот человек, что был утром. Утром он в ярости, и ярость даёт совершенно ясный ответ. Днём он вспоминает четырнадцать лет, прожитых вместе, и ответ получается противоположный. Ночью приходит страх остаться одному, и ответ меняется снова. Каждый из этих ответов внутри себя безупречен, и каждый вырастает из состояния, в котором человек был, когда считал; доводы тут почти ни при чём.

Отсюда и ощущение топтания на месте. Человек думает, что решает задачу и никак её не решит. Он решает её по многу раз в сутки и каждый раз успешно — просто условия задачи меняются быстрее, чем он успевает записать ответ.

Поступок вместо памяти

Есть указание, которое к этому относится напрямую, хотя написано было совсем по другому поводу. В работе «Воспоминание, воспроизведение и переработка» (1914) сказано, как уберечь человека, находящегося в разгаре работы над собой, от поступков, о которых он потом пожалеет. Средство названо простое — «обязав его не принимать никакого важного для жизни решения до окончания лечения, не выбирать профессии, окончательного объекта любви, а ждать наступления выздоровления для выполнения всех этих намерений».

Стоит задержаться на том, что попало в этот короткий список. Профессия и выбор окончательного объекта любви — два решения, которые определяют жизнь целиком. Причина, по которой их откладывают, названа там же и звучит неудобно. Человек в разгаре такой работы «воспроизводит вместо того, чтобы вспоминать». Вместо воспоминания у него выходит поступок. Прошлое не всплывает картинкой, оно разыгрывается заново, руками и ногами, в сегодняшних обстоятельствах, и разыгрывающий обычно не догадывается, что занят повторением. Оговорка стоит следующей же фразой и сильно сужает сказанное: безобидным, хотя и неразумным намерениям автор прямо не мешает, «не забывая того, что человек учится уму-разуму только на своей беде и на своем опыте». Речь не о том, чтобы замереть на годы, а о том, чтобы не путать нетерпение с готовностью.

Из этого следует то, чего нет ни в одном совете по теме. И «простить», и «уйти» могут оказаться одинаково поступком вместо памяти. Уход выглядит решительным, а прощение — слабым, и это различие держится только на внешнем виде, потому что уйти можно ровно от того же, от чего остаются, — от необходимости что-то про себя узнать. В той же работе приведён случай, короткий и жутковатый: немолодая дама «неоднократно оставляет в сумеречном состоянии свой дом и своего мужа и куда-то убегает, не сознавая мотива своего бегства». Она уходит. Решением это не является ни в какой мере.

Рисунок, при котором отношения раз за разом приходят к одному концу, описан в работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), причём без всякой связи с болезнью. Там перечислены люди, у которых отношение к каждому складывается по одному образцу, и среди примеров стоят «влюбленные, у которых каждое нежное отношение к женщине проделывает те же фазы и ведет к одинаковому концу». Со стороны такие истории «производят впечатление преследующей судьбы». Ничего мистического в этом нет, просто повторяется способ, которым человек устраивает свои отношения, и вопрос о прощении конкретного партнёра эту повторяемость не затрагивает вообще.

Раскаяние как измеритель

Главный критерий, который предлагают почти все разборы, — раскаяние партнёра. Проверяют по слезам, по словам, по готовности отвечать на любые вопросы в любое время суток. Прощать ли измену мужа или измену жены, советуют решать по искренности этого раскаяния, будто искренность поддаётся измерению со стороны.

У этого измерителя две беды. Первая в том, что раскаяние есть состояние, а состояния проходят. Человек, искренне рыдавший в феврале, к июню вполне может считать, что тема закрыта и пора жить дальше. Ничего он при этом не изображал, в феврале всё было настоящим.

Вторая беда неприятнее, потому что требование раскаяния само по себе удерживает связь. Пока идёт суд, отношения продолжаются, и обвиняемый с обвиняющим тоже пара, причём пара с очень чёткими ролями и с гарантией, что никто не уйдёт, пока приговор не вынесен. Измена и чувство вины образуют сцепку, которая держит не хуже нежности. Вопрос «достаточно ли он раскаялся» может годами оставаться без ответа потому, что ответ разрушил бы конструкцию. Признать раскаяние достаточным — значит закончить суд, а вместе с ним и ту форму близости, которая всё это время держалась на разбирательстве.

Проверяемое здесь одно, и чувств оно не касается. Связь с тем человеком прекращена или продолжается. Раскаяния это не измеряет вовсе, зато проверяется в один ход.

Отдельная линия: то, что не ждёт

Отложить можно вопрос о браке. Целый ряд других вопросов не откладывается, и смешивать их с ним нельзя.

Раньше всего решается безопасность, и ждать она не может. Если дома стало опасно, если есть угрозы, если дошло до рук, — вопрос стоит уже не о прощении, а о том, где сегодня ночевать.

Следом здоровье, потому что измена — это ещё и медицинский вопрос, и обследование по этой части к теме прощения не относится никак и делается независимо от того, к чему человек в итоге придёт. Собственное состояние — отдельный разговор. Если сон не возвращается неделями, вес уходит, еда не лезет, а утро начинается с мысли, что жить незачем, — это уже не тема для разговоров о доверии. Здесь первым идёт врач-психиатр, не откладывая, и разговорная работа обследования не заменяет. Порядок такой, и он не обсуждается.

Деньги и жильё живут своим счётом. Общий счёт, кредит, доля в квартире, съём, документы детей — всё это живёт по своим срокам и ждать, пока человек определится с чувствами, не будет. Здесь решения принимаются сейчас, и принимаются они с юристом, а не с подругой и не по советам из статьи. Откладывать их «до ясности» выходит дороже всего, потому что ясность приходит месяцами, а бумаги этого не ждут.

Переработка вместо решения, если простить измену не выходит

Если решение отложено, встаёт разумный вопрос, а делать-то что. Ответ — последнее слово в названии работы 1914 года: переработка.

Откуда взялось это слово, объяснено подробно. Указать человеку на сопротивление недостаточно, и начинающие часто принимают такое указание за всю работу. Назвали — значит, сделано. Ничего не сделано. «Нужно дать больному время углубиться в неизвестное ему сопротивление, переработать его, преодолеть его». И дальше, без всякого приукрашивания: переработка сопротивлений «становится на практике мучительной задачей для анализируемого и испытанием терпения врача».

Готовый совет психолога о том, как простить измену, звучит куда приятнее, потому что обещает понятный порядок действий. Переработка не обещает ничего, кроме времени и повторения; как устроена такая работа, описано на странице про психоанализ в отношениях. Зато она объясняет то, что иначе выглядит как личная несостоятельность. Сотый разговор об одном и том же, возвращение к вопросу, который «уже сто раз обсудили», неспособность закрыть тему волевым усилием — это не топтание рядом с работой, это она и есть. От бесконечного круга это отличается, и заметно. В круге каждый заход повторяет предыдущий почти слово в слово, а при переработке каждый заход добавляет что-то, чего раньше не проговаривали: медленно, по одной детали, и чаще всего про себя.

Признак, по которому видно, что дело сделано, довольно неожиданный. Становится не так уж важно, что скажет партнёр. Пока его ответ нужен, чтобы понять, кто вы и чего стоите, решать рано, потому что решать будет не человек, а нужда в ответе. Когда эта нужда спадает, вопрос теряет остроту и часто оказывается уже решённым, причём давно, и решение остаётся только оформить. Проходит это буднично, без сцены и без объявления. Такие вопросы закрывает не таблица, а время.