Самосаботаж: почему способность отказывает ещё до попытки

Почему все советы по теме звучат одинаково

Советы эти давно сошлись в один набор, и набор узнаётся с первой строки: разбейте дело на части, чтобы страшное стало посильным, заведите дневник и записывайте, в какой момент вы себе помешали, переформулируйте убеждения, выйдите из зоны комфорта. Говорится всё это доброжелательно и ровно, приёмы разумные, и каждый где-нибудь да работает.

Спорить тут есть с чем, только не с самими приёмами, а с картиной, на которой они стоят, — картина эта всюду одна, и у неё есть имя — борьба. Внутренняя борьба, приёмы борьбы, выбор против самого себя; человек выведен воюющей стороной, у него есть желание и есть противник, они тянут в разные стороны, и победа достаётся сильнейшему. Способность сделать дело считается при этом целой и только придавленной, а раз так, подпирать надо слабое место, то есть укрепить волю, снизить порог входа, разложить трудное на мелкое — перевес сместится, и дело пойдёт.

Проверка упирается ровно в ту способность, которую картина считает целой. Человеку, который третий месяц не отправляет письмо, задача уже разбита до предела — открыть почту, вставить адрес, нажать кнопку, мельче некуда, — и письмо всё равно не уходит: доступ к этому простому действию закрыт целиком, и размер шага на него не влияет. Дневник такой человек ведёт честно, формулировки знает наизусть и может пересказать их любому, а не меняется ничего.

Значит, срезано было не исполнение: дробление работает именно с исполнением, а отказало что-то раньше, и разбираться стоит с тем, что именно там отказывает.

Самосаботаж простыми словами: человек умеет, но не может

Если говорить о самосаботаже простыми словами, отказывает собственная способность: человек умеет делать дело, много раз его делал, а в нужную минуту сделать не может. Умение при этом никуда не делось, оно просто недоступно именно сейчас и именно для этого.

Разница тут важнее, чем кажется. Одно дело, когда человек не знает, как написать текст, и совсем другое — когда он написал их двести, а этот не пишется третью неделю, хотя каждый вечер он садится за стол с полной готовностью: руки на клавиатуре, голова ясная, тема знакомая, и всё равно ничего.

То же самое происходит и с голосом. Просьба о повышении зарплаты формулируется дома свободно, а в кабинете начальника звучит совсем другая фраза, помягче и про другое, и человек потом не может объяснить, почему сказал не то. По дороге он не передумал: у него понизилась функция ровно в ту минуту, когда она была нужна.

Понижение это и отличает самосаботаж от обычной неудачи. При неудаче человек делает и промахивается, а тут он не делает вовсе, причём аккуратно — находится уважительная причина, вспоминается срочное дело, появляется головная боль. Отказывает тут не меткость, а доступ. Способность не подводит в деле, она к делу просто не допускается. Со стороны всё выглядит как цепочка случайностей, вот только складываются эти случайности всегда в одну сторону. У такого отказа способности есть давнее и довольно точное имя — торможение, — и оно объясняет, почему случайности всякий раз сходятся в одну сторону.

Самосаботаж в психологии: у отказа есть старое имя

Слово это обиходное — обычный язык различает торможения и симптомы сам, безо всякой теории, — а точный смысл оно получило в работе «Торможение, симптом и тревога» (1926), где торможение отделено от симптома и описано строго; присмотреться к нему стоит хотя бы потому, что в сегодняшних разговорах про самосаботаж в психологии оно почти не звучит, а без него отказ способности так и остаётся цепочкой случайностей.

В быту слово значит совсем другое — что человек тормозит, тянет, медлит с делом. В работе 1926 года оно значит ровно обратное медлительности: не замедленный темп, а закрытую функцию, и речь идёт не о скорости, а о доступе. Дальше оно употребляется только в этом, втором значении.

В той же работе разведены два явления, которые обычно валят в кучу. Одно из них описано так: «Торможение имеет особое отношение к функции и вовсе не означает нечто безусловно патологическое», а про второе там же сказано, что «симптом же имеет значение признака болезненного процесса». Торможение означает понижение собственной функции, а симптом — новое действие, которого в норме нет.

Разница звучит мелко, но для нашего разговора решает всё: человек, который перестал писать, не приобрёл болезни, он потерял доступ к тому, что у него было. Ничего нового с ним не происходит, происходит убыль.

И дальше та же работа даёт формулировку, ради которой весь разговор и затевался: «Торможение является проявлением ограничения функции Я и может иметь различные причины».

Ограничение, выходит, ставит само Я — не внешние обстоятельства, не усталость, не чужая злая воля, а та самая инстанция, которая обычно считается хозяином положения и которая сама урезает себе доступные возможности. Если держать это в голове, фраза «я сам себе мешаю» перестаёт быть упрёком и становится точным описанием: именно сам, именно мешает, и у этого есть причина. Причину та же работа называет прямо, и звучит эта причина неожиданно трезво.

Всё решается раньше, чем человек возьмётся за дело

Первая из двух причин, названных в работе 1926 года, сформулирована одной фразой, и в ней важно не упустить порядок событий: «Некоторые виды торможения представляют собой очевидный отказ от функции, так как при выполнении ее мог бы возникнуть страх».

Порядок этот обратен привычному. Привычно объясняют так: внутри идёт борьба, от борьбы поднимается тревога, от тревоги человек убегает в дела помельче, — тревога тут следствие, и бороться предлагается именно с ней. В работе 1926 года события идут иначе: функция отменена заранее, потому что при её выполнении страх мог бы появиться, и срез происходит до попытки. Конфликт при этом никуда не девается — работа как раз и объясняет торможение уклонением от конфликта, — но идёт он не там, где его ищут ходовые статьи: сознательной борьбы воли с ленью в эту минуту нет, потому что решено всё до неё.

Поэтому тревоги человек и не чувствует: она не пришла ровно потому, что действие не состоялось. Тревога тут не следствие, а цена, и цена эта не уплачена — покупку отменили до кассы. Чувствуется вместо неё что-то вялое и невнятное, вроде «не идёт» или «не сегодня», и ни на какую борьбу это не похоже: человек не воюет, он уже отступил, причём так давно, что отступления не заметил.

Примеры в той работе взяты простейшие и показывают, что действие набрало постороннее значение: «Если играть на рояле, писать или даже ходить становится трудно из-за невротического торможения, то анализ объясняет причину этого явления слишком сильной эротизацией выполняющих эту функцию органов — пальцев и ног». Пальцы перестали быть просто пальцами, письмо перестало быть просто письмом, и когда действие нагружено запретным смыслом, оно не выполняется — не потому, что трудное, а потому, что запрещённое.

На языке повседневности то же самое звучит иначе: «что-то не идёт», «не лежит душа», «не тот момент». Все эти слова описывают одно и то же: функция закрыта изнутри и закрыта из осторожности. Остаётся спросить, от чего именно она закрывается и почему осторожность обходится так дорого.

Откуда берётся запрет и почему иногда гаснет всё сразу

Обходится она дорого, а причины самосаботажа обычно ищут в прошлом, останавливаясь на родительских словах: не высовывайся, не задавайся, кто ты такой. Ответ этот кажется исчерпывающим, вот только закрытой функции он не объясняет: слова действительно звучали, однако сами по себе они ничего не закрывают, закрывает происходящее сейчас, и в работе 1926 года это сказано одной фразой: «Я отказывается от возможной для него функции, чтобы не быть снова вынужденным совершить вытеснение во избежание конфликта с Оно».

Фразу стоит развернуть. Если выполнить действие, поднимется влечение, с которым человеку нечего делать, а чтобы с ним справиться, пришлось бы заново тратиться на вытеснение, — дешевле не начинать. Я выбирает не воевать, а просто не заходить на территорию, где начнётся война.

Расход тут не метафора, и видно это по второй причине закрытой функции. Бывает общее торможение, когда срезано разом всё — и работа, и разговоры, и домашние дела; в той работе сказано, что Я при особо трудной задаче становится беднее энергией и вынуждено ограничивать усилия, направленные на многое другое, «подобно спекулянту, который вложил все деньги в свои предприятия и не располагает свободным капиталом». Человек в таком состоянии ничего не саботирует: у него всё вложено в одно место, и на остальное свободных средств нет.

Отсюда и общий итог, которым та работа сводит обе причины вместе: «торможения представляют собой ограничения функции Я из осторожности или из-за уменьшения энергии».

И тут нужна граница. Если упадок держится неделями, человек не спит и не ест, не выходит из дома и не справляется с обычным днём, разбор причин откладывается: начинать нужно с визита к врачу, и не откладывая. Разговорная работа обследование не заменяет и идёт после него, а не вместо.

Если же сил хватает на всё, кроме одного определённого дела, работает первая причина, осторожность, и самый странный её вид разобран в той же работе отдельно.

Когда дело запрещено за то, что получается

Этот вид торможения объясняет самые непонятные случаи — те, где человек проваливает дело ровно на том месте, где оно начинает получаться. Контракт срывается после первой удачной сделки, диплом не сдаётся при готовом тексте, повышение отклоняется с объяснением, в которое сам человек не верит; осторожность тут работает не против трудности, а против удачи, и функция падает ровно там, где дело пошло.

В работе 1926 года об этом сказано прямо и без смягчений: «Другие торможения возникают, очевидно, с целью наложить на себя наказание. Это нередко бывает при нарушениях профессиональной деятельности». И там же названо, кто именно выносит этот запрет: «Я не должно этого делать,— такое запрещается строгим сверх-Я, потому что такая деятельность приносит ему пользу и успех».

Совесть тут не черта характера, доставшаяся от строгих родителей, и не фон, на котором разворачивается жизнь, а инстанция, которая действует сейчас, запрещает конкретное дело и приводит запрет в исполнение понижением функции. Между её требованием и остановившейся работой нет никакого промежутка.

Запрет при этом наложен не на провал, а на пользу: деятельность преследуется за то, что она удачная, и запрет застаёт человека именно на удаче. Отсюда и та странность, которую люди замечают за собой сами и объяснить не могут: пока работа идёт вяло, она идёт, а стоит ей пойти хорошо, она встаёт.

Здесь проходит граница с соседними сюжетами. При недоверии к собственным достижениям человек не верит, что успех его, и об этом отдельный разговор в статье о синдроме самозванца; при требовании к себе он меряет сделанное чужой меркой, и об этом сказано в статье о перфекционизме. А тут успех признан и засчитан, и именно за него назначено наказание, то есть функция закрывается не из недоверия и не из требовательности, а по приговору. Такую же границу стоит провести и с откладыванием, которое путают с самосаботажем чаще всего.

Чем самосаботаж отличается от простого откладывания

Прокрастинация и самосаботаж в текстах часто идут через запятую, как два названия одного явления, и общее у них действительно есть: дело не делается, и человек об этом знает. Дальше начинаются расхождения, и держатся они как раз на том, срезана функция или нет.

Откладывание держится на времени. Задача жива, человек собирается её сделать, он переносит срок и часто переносит его честно, с новым планом; внутри откладывания идёт торг с календарём, и дело в конце концов нередко делается — в последнюю ночь, кое-как, но делается. Функция при этом цела, человек прекрасно способен сделать дело и сам это знает, спорит он только со временем. Как это устроено и почему борьба со сроками не помогает, разобрано в статье о прокрастинации.

Торможение держится на функции, и тут нет ни торга, ни нового срока: способность закрыта, и закрыта она ко всему, что к делу относится. Человек не только не пишет, но и не думает о тексте, не открывает папку, не отвечает на письма по теме, — задача не переносится, она выпадает из поля.

Поэтому и приёмы работают по-разному. Откладывание поддаётся внешней опоре: срок, который назначил не ты, чужой взгляд, обещание другому человеку. Торможение на эти подпорки отвечает усилением — чем жёстче внешний срок, тем ближе то самое, от чего функция была закрыта, и тем крепче она закрывается. В работе и учёбе это видно отчётливее всего, а вот с близкими тот же срез функции узнаётся куда хуже.

Как самосаботаж выходит с близкими

Самосаботаж в отношениях выглядит не так, как в работе, и узнаётся хуже: человек не рвёт связь, он перестаёт делать то, на чём связь держится, и перестаёт по мелочи.

Звонок откладывается на вечер, а вечером сил нет. Разговор, который назревал месяц, снова не начинается, потому что день выдался тяжёлый, нежное слово заменяется шуткой, приглашение не принимается из-за дел, которых можно было бы и не делать. Каждое отдельное действие объяснимо и невинно, ни одно из них не похоже на запрет, но складываются они в отдалённость, причём отдалённость заметит скорее второй человек, чем первый.

В психоаналитической оптике разбирают тут психику одного — того, кто пришёл. Второй присутствует как внутренний объект, как фигура в психике первого, и функция срезается по отношению именно к этой фигуре. Чаще всего закрывается функция близости, то есть умение назвать своё желание, попросить, показать нужду; если когда-то открытое желание стоило человеку отношений или унижения, предосторожность работает исправно и работает вперёд, до всякого риска.

Отсюда и знакомая жалоба, в которой человек винит себя за поступок: «я сам всё разрушил, и сам не понимаю зачем». Разрушения как поступка тут не было — было много не сделанного, и не сделано оно было из осторожности. Если держать в голове именно этот порядок, видно, почему ходовые советы, с которых начинался разговор, бьют мимо.

Почему дробление, дневник и зона комфорта бьют мимо

Советы, с которых начинался разговор, обращены и к работе, и к близким, и промахиваются они в обоих случаях одинаково, по одной и той же причине: все три приёма работают с исполнением, а срезано было не исполнение.

Дробление задачи работает с объёмом и выручает, когда дело большое и непонятно, с какой стороны за него взяться; при закрытой функции объём ни при чём, и от того, что шаг стал мельче, доступ не открывается. Шаг «нажать кнопку отправки» ничем не легче шага «отправить письмо», потому что страшна не кнопка, а то, чего письмо будет стоить.

Дневник промахивается иначе, потому что работает с наблюдением: он показывает, в какую минуту человек себя остановил, и это иногда и правда полезно. Вот только запись ведёт та же инстанция, которая поставила ограничение, и она добросовестно впишет уважительную причину вместо запрета, а цена действия в дневник не попадёт ровно потому, что ради неё функция и была закрыта.

Призыв выйти из зоны комфорта промахивается сильнее всех, потому что никакого комфорта в закрытой функции нет. Человек месяцами мучается от того, что не делает дело, теряет деньги, портит отношения с собой; место это дорогое, и уплачено за него вперёд — именно потому, что другая плата, тревогой и конфликтом, кажется психике ещё дороже.

Изъян у всех трёх приёмов общий, и он не в приёмах: все они держатся на картине борьбы, а бороться не с кем. Противник не стоит напротив, он уже всё решил, и решил в пользу осторожности, задолго до того, как человек сел за стол. Пока цена не названа, усилие уходит в пустоту; само усилие при этом нужно, но прикладывать его надо не к исполнению, а к тому, из-за чего исполнение было закрыто. Этим и занят разговор в кабинете.

Что тогда разбирают в кабинете

Предмет этого разговора один, и это не поведение: поведение известно заранее, его человек и так перечислит в первые десять минут.

Разбирают, чего именно стоило бы выполненное действие: какое желание поднялось бы вместе с ним, какой запрет при этом был бы нарушен, перед кем человек оказался бы виноват. Чаще всего за этим стоит давняя история, где собственная сила или собственный успех обошлись дорого — обидой близкого, холодом, насмешкой, потерей чьего-то расположения. Тогда был сделан выбор, и выбор этот держится до сих пор, хотя обстоятельств тех давно нет.

Работает тут не объяснение, а время и постоянство, потому что торможение не описывают со слов, его застают прямо в разговоре: человек замолкает на подходе к теме, переводит речь, забывает о встрече, приходит без главного. Эти мелочи и есть та самая функция, закрытая на ходу, и в кабинете её можно рассмотреть.

Если за торможением стоит постоянная тревога — та, что живёт фоном и даёт телесные приступы, — её разбирают отдельно, об этом подробно сказано в статье о тревожности и панических атаках. Сам же разговор идёт не о том, как заставить себя сделать дело, а о том, чего это дело стоило бы, какой запрет был бы при этом задет и почему плата за него когда-то была признана непосильной.