Страх смерти: откуда он берётся и что за ним стоит?

Как выглядит постоянный страх смерти?

Фоном, а не приступом. Мысль приходит в тишине. Перед сном, в машине на светофоре, за мытьём посуды. Днём её перебивает работа. Вечером она возвращается на то же место.

Дальше складывается распорядок, в котором человек живёт годами. Прислушивание к сердцу, поиск у себя симптомов. Подсчёт в уме: во сколько лет умер отец и сколько осталось до этого возраста. Обход стороной разговоров о похоронах, новостей про катастрофы, больничных корпусов. И телефон, который всегда под рукой, потому что вдруг позвонят. Проверить это легко. Вспомните, сколько раз за вчерашний день вы написали кому-то «как ты там».

Чаще всего это путают с приступом. Если страх приходит внезапно и разворачивается за минуты, с колотящимся сердцем и нехваткой воздуха, речь идёт о другом состоянии. Так устроена паническая атака, и разбирают её со своей стороны. Постоянный страх смерти работает медленнее. Пика он не даёт. Он занимает фон, и человек привыкает к нему настолько, что перестаёт замечать, сколько внимания уходит на охрану каждый день.

Боязнь смерти, танатофобия: это диагноз?

Слово есть, рубрики нет. «Танатофобия» собрана из греческих корней и пришла из популярной психологии. В классификациях болезней такой рубрики не значится, и диагноза по этому слову никто не ставит. Фобией в медицине называют страх, привязанный к предмету или положению, которых можно избегать. Высота, лифт, собака во дворе. Смерть предметом не назовёшь, избежать её нельзя, и отучающей тренировки тут не бывает. Поэтому разбор начинается с другого вопроса: что в этом страхе названо и с какого времени он идёт.

Почему страх смерти чаще оказывается страхом за близких?

Уточняющий вопрос на приёме короткий. Чья смерть? Ответ «моя» звучит реже, чем можно ожидать. Называют мать, отца, ребёнка, мужа.

К сорока годам у многих сходятся сразу две линии. Родители стареют, и каждый их кашель слышен из соседней комнаты как сигнал. Дети ещё не выросли, и за них отвечает тот же человек. Страх смерти близких в такие годы густеет сам собой, без всякого повода снаружи.

Вторая частая форма говорит о своей смерти, но через других. «Что с ними будет без меня». Речь в этой фразе идёт о том, что останется после. Несделанное, недоговорённое, дети без присмотра, мать, которой некому будет возить лекарства.

И место, где страха заметно больше. Он поднимается там, где в отношениях много невыясненного. Старая обида, долг, разговор, который откладывают который год. Чем больше между двумя людьми несказанного, тем громче мысль, что времени может не хватить. Прямо она звучит редко. Чаще приходит как страх за здоровье того, с кем вы так и не поговорили.

Когда с этим идут к врачу?

Если страх держится на телесных ощущениях, начинают с терапевта и обследования, потому что у стойкой тяжести бывают телесные причины. Разговорная работа обследования не заменяет и врачебных назначений не отменяет, порядок именно такой. Когда врач ничего не нашёл, а ощущение болезни осталось, разбирают уже это. Про то, что бывает, когда обследования чистые, а боль не уходит, написано отдельно.

Отдельная строка, и сказать её нужно прямо. Страх смерти означает, что человек умирать не хочет. Мысль о том, что жить не стоит, и желание навредить себе устроены по-другому, и с ними идут к врачу-психиатру, не откладывая. Туда же идут, если мысли о смерти пошли по кругу и сон ломается неделями.

На месте какого страха он стоит?

В работе «Торможение, симптом и тревога» (1926) Фрейд пересмотрел собственное раннее объяснение тревоги. Тревога перестала быть остатком вытеснения и стала сигналом об опасности. Вытеснение включается в ответ на сигнал, а не наоборот.

У сигнала при этом есть условие. Подаётся он о том, что психика способна узнать. Опыта собственной смерти нет ни у кого, узнавать в ней нечего, и содержание сигналу требуется другое, знакомое. В разборе это содержание повторяется, и разновидностей у него немного.

Чаще всего это потеря. Не смерть вообще, а конкретный человек, без которого жизнь не собирается. Пока он жив, страх стоит на посту и выглядит заботой, и разглядеть под этой заботой мысль о том, что без него всё остальное рассыплется, удаётся далеко не сразу.

Рядом стоит вина. Виной она себя не называет и приходит предчувствием: «со мной что-то случится». За вину человек держит вещи, которые вслух признать трудно: раздражение на больного отца, облегчение после чьей-то смерти, желание, чтобы всё это наконец закончилось. Как устроено постоянное чувство вины, разобрано отдельно.

Ещё одно содержание — ожидание расплаты. В работе «Я и Оно» (1923) описана судящая инстанция: она выросла из родительских запретов и бывает строже, чем были сами родители. Приговор этой инстанции звучит без объяснений. Человек ждёт наказания и не может сказать, за что именно, а страх смерти даёт ожиданию понятную форму.

И свойство, объясняющее, почему всё это держится годами. Симптом в той же работе 1926 года назван компромиссом: он держит человека на ногах и он же его изнашивает. Страх смерти изматывает и всё-таки кое-что даёт взамен. Пока идёт вахта, есть ощущение, что несчастье под присмотром и им можно распорядиться. Проверить дыхание. Дозвониться. Прислушаться к себе. И пока внимание занято будущим, оно не смотрит на то, что уже случилось и осталось неназванным.

Опыта собственной смерти нет ни у кого, и узнавать сигналу нечего. На месте смерти в таком страхе почти всегда стоит потеря, вина или ожидание расплаты.

Почему он приходит в одно и то же время?

Люди, которые живут с этим страхом, обычно знают, когда он приходит. Он подступает к годовщине, к чьему-то дню рождения, к тому возрасту, в котором умер родитель, к возрасту, в котором тогда был сам человек.

О навязчивом повторении говорит работа «По ту сторону принципа удовольствия» (1920). Непрожитое в память не легло и потому возвращается поведением. Дата, до которой дело не дошло словами, приходит состоянием.

Ещё один поворот даёт смерть близкого. В работе «Скорбь и меланхолия» (1917) скорбь описана как постепенное отделение от утраченного, и работа эта имеет конец. Страх собственной смерти в первые месяцы после потери входит в неё и по мере работы слабеет. Когда же утрата не признана, упрёки разворачиваются на себя, и страх твердеет. В нём стоит уже не будущая потеря, а та, что случилась и осталась неназванной. Почему не отпускает человек, которого уже нет, разобрано в отдельной статье.

Почему советы «живи сегодняшним днём» не помогают?

Советы известны наперёд. Не думай об этом. Все там будем. Живи здесь и сейчас. Займись делом, и пройдёт.

Иногда этого хватает, и сказать это стоит честно. Если вам просто не с кем было заговорить об этом вслух, одного разрешения бывает достаточно, и дальше страх слабеет сам, без всякого разбора.

Ломается совет в одном месте. Разговаривает он с мыслью. А мысль сигнала не подаёт, она к нему только приложена. Запрет вдобавок требует присмотра: выполняется ли он. Присматривать приходится за той же мыслью. Поэтому «не думай» удерживает внимание там же, где оно было.

И у совета есть цена, о которой говорят редко. Человек, который честно его выполнил и не получил облегчения, добавляет к страху вывод о себе: «значит, со мной что-то не так». К одной тяжести прибавляется вторая.

Что делают со страхом смерти в анализе?

Разбирают само содержание страха, и начинают со времени. Переубеждением и утешением здесь не занимаются.

Спрашивают, когда страх появился впервые и что происходило вокруг в тот год. Кто болел, кто умер, кто уехал, чем этот год кончился. Слушают, чьё имя в страхе стоит, потому что имя там почти всегда есть. Спрашивают, чего человек ждёт как расплаты, и разговор в этом месте делается неудобным. И отдельно смотрят, что вахта держит на себе. Какие разговоры не состоялись, пока всё внимание уходило на охрану.

Если страх идёт вместе с постоянным напряжением и ожиданием беды, его разбирают в работе с тревогой.

Сроков в такой работе не называют и обещаний не дают, потому что любая цифра тут была бы неправдой, а держится этот страх ровно столько, сколько держится молчание вокруг того, что он сторожит. Назначения врача разговор не отменяет. По мере того как содержание страха называется словами, охрана перестаёт быть круглосуточной, и время освобождается для тех, за кого человек боялся.

В этом страхе есть имя, и принадлежит оно обычно живому человеку. С него работа и начинается.